Феномен национальной графомании
- Вы признаете себя графоманом?
- Нет, у меня нет мании стать графом. Вот Толстой был графом, по-настоящему матерым графоманом. Но это же адский труд! Такая жизнь не по мне.
(из интервью с Олегом Козыревым, журналистом и блоггером)
- Ну вот автор и попался, - скажет читатель, который не пропустит случай указать на ошибку забывчивому журналюге. – О каком таком национальном пороке графомании он пишет, если явление давно приобрело международный размах.
Я позволил себе говорить о национальных традициях графоманства лишь потому, что в статье коснулся лишь небольшого огорода, который тщательно окучивает русскоязычный графоман, не приближаясь к безбрежным полям мирового хозяйства в целом, густо унавоженных литературными отходами.
И даже здесь, на площадке русской графомании, мы не в состоянии собрать все ее плоды: психологические, этические, эстетические, моральные, философские, политические, - а коснемся только одного вопроса. С нашей точки зрения архиважного: чем отличается графоман от писателя. То есть попробуем отделить грязных козлищ от чистых овец.
Классическая метромания
Поразительный феномен графомании – отнюдь не новоявленная болезнь нашего гламурного времени. Среди прочих человеческих слабостей (если не сказать неизлечимых болезней) неудержимый зуд писания, пагубная страсть к сочинительству, безумное желание найти себя в литературе – давно уже отмечена, выявлена и высмеяна теми же самыми любителями русской словесности, но только пишущими в статусе профессионалов. Нет у бедного графомана врага страшнее, чем писатель, таковым официально признанный.
Первым делом настоящий писатель должен отмыться от малейшего намека-пятнышка на своей репутации, отмежеваться от ненавистной тени графомана, которая падает на него, заклеймить всю их нечистую породу и торжественно втоптать в грязь отвратительное с его точки зрения явление. Как будто дано нам свыше некое единое мерило, божественное установление, которое проводит четкую видимую грань, отделяющую бедолагу-графомана от успешного писателя.
Не стану утомлять читателя примерами из истории литературы, когда так называемый «горе-писатель» спустя какое-то время объявлялся вдруг настоящим писателем. Хотя ни одной буквы к тем «графоманским» писаниям никто не добавлял. Почему же после смерти безвестный «графоман» Анри Бейль вдруг становился писателем Стендалем? Если какому-то признанному знатоку литературы эпохи французской революции сказали бы, кого будут читать спустя два века – он бы просто не поверил. Мало того, что аристократ, мало того, что графоман, так еще и мерзкий преступник, осужденный за убийство и разврат к пожизненному заключению. Однако сегодня мало кто сравнится по популярности с маркизом де Садом – признанным философом и писателем.
И если бы этим ограничивались примеры.
Хотя, как мне кажется, безответная любовь к литературе не самая пагубная из страстей. Ну не сравнить же с ее с клептоманией или наркоманией, или пагубным пристрастием к зеленому змию в граненом стакане. Но, по всей вероятности, болезнь самая долговечная, точнее неизлечимая. Годами она мучает и грызет сердца, сталкивает с наезженной жизненной тропы, втравляет в глупые авантюры, корежит и ломает устоявшееся. И умирает в душе только вместе со смертью.
Что-то есть по-человечески близкое и трагически пронзительное в неуемном стремлении раскрывать свою душу, выплеснув ее содержимое, поплакать в теплую жилетку, пожаловаться кому-то на неудачи, посетовать на невыносимое окружение. Тем более, что со стороны занятие литературой кажется таким легким и доступным. Сел за стол, навострил перо, почесал в затылке и полились божественные строки.
Онегин дома заперся,
Зевая, за перо взялся,
Хотел писать – но труд упорный
Ему был тошен...
Вот вам, пожалуйста, и Александр Сергеевич озаботился темой и высказал свое компетентное мнение о том, что же отделяет самозванца-графомана от подлинного поэта.
Самозабвенный труд, упорный характер, умение перебороть себя.
Ох-хо-хо, если бы так легко было различить подлинное от мнимого, то и вопроса такого не возникало бы. Но в том и беда: уже тогда, на заре своего появления, графомания отличалась особой изворотливостью и неуловимостью для определений. А уж в наши дни вопрос так затуманился, что и в лучах ослепительных прожекторов прояснить его невозможно.
Посмотрите, как тот же Александр Сергеевич пригвоздил Хвостова, первого признанного графомана в России. Он пишет о нем, как о "плодовитом, но бездарном метромане, жалком маньяке, одержимом страстью стихотворства».
Здесь уже совершенно иные качества приписывает графоману великий поэт, дает характеристику совершенно противоположную прежнему описанию. Страсть, плодовитость и одержимость – вот что питает душу метромана. Ведь еще и слова-то такого «графоман» не придумали, но в том, что он из себя представляет – успели запутаться.
С явлением массового помешательства на литературной ниве сталкивались и другие известные люди, о чем и поведали нам с ноткой удивления в голосе. Почитайте, например, с какой брезгливостью писали о графомании Некрасов, Салтыков-Щедрин, Чехов и другие великие. Но вот определение сей странной болезни давали они самые противоречивые, потому и разобраться с точным диагнозом трудновато.
И, наконец, дает хоть какое-то решение Герцен, который также искал точное обозначение для дилетанта, правда, не в литературе, а в науке и опубликовал по этому поводу целое исследование: «О развитии дилетантизма в науке». Хотя он в обширной статье и говорит о научном дилетантизме, но в целом его выводы касаются и другой напасти, литературного графоманства, выявляют сходный диагноз болезней.
«Одно из существеннейших достоинств русского характера - чрезвычайная легкость принимать и усваивать себе плод чужого труда. И не только легко, но и ловко: в этом состоит одна из гуманнейших сторон нашего характера. Но это достоинство вместе с тем и значительный недостаток: мы редко имеем способность выдержанного, глубокого труда. Нам понравилось загребать жар чужими руками, нам показалось, что это в порядке вещей...».
Знакомый с нравами других народов, Александр Иванович переводит разговор в другую плоскость: национальную. Вывод его заключается в том, что дилетантизм лучше всего произрастает на русской почве. Те же замечания о людях, любящих загребать жар чужими руками, относятся и к широкому и открытому явлению русского графоманства. Ведь графомания – родная сестра дилетантизма и недалеко ушла от своей сестрицы. Как две стороны одной и той же медали, они идут по жизни в ногу, бок о бок.
Более того, в русском самосознании тот, кто в юности не переболел метроманией, не пережил период поэтического наваждения, не мечтал о славе великого писателя, чью голову не кружили пушкинские рифмы, тот и культурным человеком называться не может.
В целом же вирус русского графоманства, которым повально заражено юношество, по мнению компетентных аналитиков, не несет ничего страшного, разрушительного или опасного для молодого организма, а скорее свидетельствует об творческой игре взрослеющего ума.
Чем бы дитя не тешилось, лишь бы травкой не баловалось...
Современные русские графоманы
«Самая читающая страна становится самой пишущей. Только за прошлый год в России появилось сто тысяч новых наименований книг. Литературная эпидемия. На обложках — домработницы и гламурные дивы, а также борцы с гламуром, адвокаты, звезды экрана».
Вот где однозначно была решена проблема графомании, так это в СССР. Там четко провели разделительную линию между самозванцами-графоманами и профессионалами-инженерами человеческих душ. Если ты включен в Союз писателей – значит носишь гордое имя писателя. Если же нет – имя тебе «графоман» и можешь писать в «стол» для собственного удовольствия.
Таким образом, скажем, Ажаев с его романом «Далеко от Москвы» или Семен Бабаевский с «Кавалером Золотой звезды» - это писатели-соцреалисты, перед которыми гостеприимно распахнуты двери редакций. А вот Булгаков, Зощенко, Ахматова, Пастернак, Мандельштам, Платонов, Даниэль, Синявский – модернисты-графоманы, которые могут писать, что душе угодно, но только для собственного пользования. В стране победившего социализма вопрос о профессионализме или дилетантизме решался быстро и просто: политической указкой сверху.
Особенный размах, точнее взметнувшийся до небес вал цунами, приобрело явление графомании в эпоху Интернета. Оно достигло масштабов планетарного бедствия и в ее орбиту оказались вовлечены миллионы читателе-писателей, то есть блоггеров.
Как вы видите, наше особенное время не то, чтобы прояснило разницу между профессионалом-писателем и любителем-графоманом, оно просто-напросто сняло с повестки дня само определение. Разница между профессионалом и дилетантом, скорее пропасть между писателем и читателем на глазах стирается, становится столь тонкой, просто неощутимой, я бы сказал отрицательной. Так как рейтинги профессионалов писательского дела значительно уступают «сетевым писателям», то есть дилетантам. Законодателями сетевой моды стали неизвестные блоггеры, собирающие сотни тысяч читателей. Пришло золотое время, когда быть графоманом выгоднее, чем считаться писателем.
Вот как ответили на вопрос корреспондента известные в сети блоггеры, ставшие писателями, выпустившие книги, считающие себя состоявшимися литераторами.
- Признаете ли вы себя графоманом?
- К сожалению, нет. Усидчивости не хватает. Но я работаю над этим.
- Нет, у меня пока отсутствуют главные признаки графомана — бешеные скорости и объемы.
- Я сочиняю посты в любых ситуациях. Это графомания? Тогда я графоман.
Из того же корня, из той же мучительной страсти произросли и другие интернетовские цветочки: авторские сайты, объединения самодеятельных писателей, блоги, форумы... И никого не удивляет интернетовский шаблон: страстные комментарии, лавины отзывов к любой заметке, густо засеявшие все свободное пространство.
Еврейское графоманство
«Каждый еврей родится на свей божий с предназначенной миссией - быть русским писателем». (Куприн)
И совсем иную коннотацию к слову «графоман» подобрал другой не менее маститый эксперт по данному вопросу. Вспомним колоритную фигуру литератора сугубо профессионального, в дилетантизме не замешанном, которого, казалось бы, и заподозрить в чем-то напристойном невозможно. Тем более, в грехе антисемитизма. Ему ли, создателю «Суламифи», прекрасно знакомому с еврейской историей и традициями, пропевшему в свое время подлинный гимн несчастному еврею, - ему ли завидовать несчастному жиду?
Мы говорим о Куприне. В письме его к Батюшкову изложена стройная концепция автора.
С его точки зрения, графомания русскому уму особого вреда не причинит. Это лишь прививка от болезни, с которой тот быстро справится и к поре зрелости начисто забудет. В слабом же еврейском организме проникший туда микроб графомании производит необратимые изменения и сохраняется в нем всю жизнь. И если в русской душе детская привычка к писанию оставит едва уловимый след, то еврейскую поглотит до конца дней, заразив неистовой страстью как к дилетантизму в науке, так и к графомании в литературе..
Как следует из текста письма, почтенный литератор нашел решение вопроса. Он корректно и хладнокровно вычленяет проблему и дает, наконец, точное определение графомана. В первую очередь озабочен Куприн точностью определения. А уже разгадав загадку: кто такой графоман, - горит желанием отделить присосавшихся к русской литературе графоманов от подлинных творцов. Твердой дланью бьет по мерзавцам, очищая ряды от злокозненных сорняков, борется, не щадя собственного живота, за чистоту русского языка. А если и позволил себе в пылу битвы пару резких выражений, то только ради дела.
Главной помехой развитию литературы в России по Куприну является «стая оводов, способная убить лошадь», которые со всей «истеричностью, страстью господствовать и многовековой спайкой» решили эту самую великую литературу погубить. Озаботившись проблемой выживания Литературы, Куприн указует на еврейскую графоманию, как на страшную отраву, губящую профессиональную национальную литературу великороссов.
Вот так в муках было найдено так долго не поддающееся определению искомое слово «графоман».
«Ведь никто как они (евреи) внесли в русский язык сотни немецких, французских, польских нелепых и противных слов. Они создали теперешнюю ужасную по языку нелепую литературу. Они внесли припадочную истеричность и пристрастность в критику. Мало ли чем они еще виновны перед русским обществом?»
Глупый еврей, возомнивший себя писателем, - это и есть самый настоящий графоман. Это он, втершийся в доверие к простому русскому человеку и выпытавший у него все национальные секреты, пользующийся русским языком, как собственным достоянием, решил влиться в ряды русских писателей и опозорить их своими графоманскими (читай «жидомасонскими» писаниями).
«Но есть только одна область, в которой простителен самый узкий национализм. Это область родного языка и литературы».
А теперь перенесемся в наше время и взглянем в глаза современного любителя русской литературы. Не косят ли они, не обжигают ли, не застланы ли еврейской поволокой, не смахивают на те инородние, которые так презирал борец с еврейским засильем в русской литературе.
Из многочисленных и бросающихся в глаза явлений, фактов и картинок современной жизни приведу только один. Но уж очень характерный.
Зайдите на сайт «Заграница» в библиотеке Мошкова и посмотрите на список авторов, публикующихся на его страницах.
Здесь представлены авторы из 103 стран, общим числом 1146. Куда уж там Союзу писателей!
Оставим пока в стороне вопрос о силе графоманства, заставляющей столько занятых людей из самых разных стран постоянно публиковаться на этих страницах. Оставим пока в стороне и общее количество печающихся здесь авторов, значительно превосходящее по масштабам читателей того же портала. Посмотрим только на количество произведений, представляющих разные страны. Понятно, что все авторы – русскоязычные. Кто это? Эмигранты, жители ближнего и дальнего зарубежья, пишущие на русском, коренные русичи, путешествующие по разным странам. Но вот сухая статистика:
Россия представлена 2934 произведениями;
Израиль – 2820 ...
США – 1533 ...
Великобритания – 707 ...
Канада – 292 ...
Понятно, что если вы присмотритесь к тем фамилиям, которые публикуются не в разделе Израиль - то больше половины из них еврейские.
А теперь скажите, даже не положа руку на сердце, а только приложив ее к груди: можно ли считать порок графоманства – русской болезнью?
И закончить эту часть мне хотелось бы страстным призывом все того же строгого Куприна, обращенным к еврейским любителям русской словесности, которому, как мы убедились, не вняли современные авторы портала.
«Эх, писали бы вы, паразиты, на своем говенном жаргоне и читали бы сами себе вслух свои вопли. И оставили бы совсем русскую литературу».
|